Язык изменяется постоянно. Существует негласное правило успешного человека: “С каждым говори на его языке”. То есть, употребление языковых оборотов, свойственных собеседнику, вплоть до жаргона, в вопросах эффективности общения ставится выше, чем правильная, литературная речь. Помимо обычной вежливости, это также понимается на невербальном уровне, примерно как киплинговское: “Мы с тобой одной крови – ты и я”. Таким образом, новые, современные сказки должны писаться на том языке, на котором разговаривают сегодняшние дети, целевая аудитория сказок. При этом мы вовсе не имеем в виду упрощение текста, снижение его интеллектуального качества. Наши дети отнюдь не глупы. И не малообразованы. Дети по-прежнему читают хорошие книги. Они просто говорят на несколько ином диалекте русского языка, на что значительное влияние оказывает компьютер и интернет как средства обучения и развлечения. Поэтому текст нижеприведенной сказки насыщен намеками на сюжеты многих литературных произведений в расчете на то, что читатель сказки знаком с ними. Также сказка содержит как явные архаизмы, так и пародирующие старославянский язык выражения, что должно усиливать восприятие жанра сказки. Встречающиеся в тексте украинские выражения набраны русским шрифтом и призваны отдать должное родству славянских народов и народного фольклора, в частности, сказочного. Опять же, действие сказки происходит на Украине, потому отдельные обороты и диалоги оставляются в наиболее приближенном к оригинальному виде.

“Малыш, хочешь, я расскажу тебе сказку? Малыш, хочешь, я расскажу тебе сказку? Малыш, хочешь, я расскажу тебе сказку? Малыш, хочешь, я расскажу тебе сказку? Малыш, хочешь, я расскажу тебе сказку? Малыш, хочешь, я расскажу тебе сказку? Ма…”, - нежным голосом нудили давно сброшенные на пол наушники. Родители ушли в кабак, оставив своего “уже большого” сына Сашеньку засыпать под убаюкивающе - монотонный голос электронного бэбиситтера, модную программу Майкрософта, ставшую недавно одним из стандартных приложений Windows’2002. “Глючная винда маздай!” - вскричал изрядно заскучавший Сашка, и вылез из-под одеяла, чтобы, играя сам с собой в КонтрСтрайк по дороге, длинными, темными и стремными коридорами, прокрасться на кухню (большой-то большой, да кому же не страшно?), - и в качестве приза себе, смелому и великому, выпить стакан апельсинового сока. А потом, отстрелявшись от глупых полицейских – еще стакан.

Замочив последнего голимого полисмена, Сашка выскочил из-за угла в кухню, морально приготовившись к передыху и перекусу, и – оторопел: посреди кухни на антикварном кресле-качалке сидел сказочный Дед и курил трубку, дым из которой пах малиновыми листьями и плавал в воздухе смайликами, которые моргали глазами, показывали языки и строили иные дразнительные рожицы.

“Ну и дела, - подумал Сашка, - во дед! Кто же это? Дед Мороз? Да рано еще… Дед Приколист? Да не похож, тот заподлистей на вид должен быть. Дед Заподло? Неа, его дело – на горе сидеть, альпинистов скидывать…Тогда кто?”. Дед, хитро прищурившись, выдохнул еще один подмигнувший Саше смайлик, отправившийся исследовать дальние углы кухни, и важно представился: “Я – Путешественник. Знаешь, не всегда я был Дедом. И мальчишкой тоже случалось быть, правда давно и неправда… то-то же, - добавил, расплываясь в хитрой улыбке из-под усов Сашиному недоумению, отразившемуся растерянностью на мальчишеском лице. – Звали меня и Мальчиком-С-Пальчик в Европе, и Маленьким Муком в Персии (не поверишь, но я в детстве много болел), подрос когда, в юности, скажем, - сэром Максом в Объединенном Королевстве, и, несколько спустя, Конрадом Номикосом в Греции, Гэндальфом Серым – на Туманном Альбионе величали, уже в зрелом вполне возрасте, а сейчас я из Америки, и нарекли меня супостаты окаянные, не постеснялись, по имени-фамилии Рулёз ФорЭва. Вот с тех пор я ищу эту самую Эву, для которой, собственно, так и назвали. А как найду – исполню все ее желания. До единого. Потому что работа моя такая – исполнять желания. А она? А вот что произойдет, когда я исполню ее желания – знамо только кузену моему – Санта Клаусу, который так и пошутил, вымутил енту приколистую фишку. Знамо только лишь, что чудо великое се будет и счастие неземное воистине. Но допрежь я свою Эву отыщу, много воды утечет, много снега выпадет, много пива выпьется и баб на мясо изведено будет… али что путаю я? Здесь баб уже не едят? Ах да, я с девушкой по-новозеландски перепутал, звыняй, ридный… Та нычого, розповим я тоби казку, замисть той галимой тарахтуталки, яка в тэбэ тарабарыть на ковдри. Може, свитло вымкнуты? Дед пошевелил корявым пальцем левой руки, в воздухе почему-то запахло нефтью, воздух заискрил и свет погас, одновременно с раскатом грома, тряхнувшим дом до фундамента, столкнувшим Сашу с ног прямо в центр освещенного круга на полу кухни. Саша подобрал ноги, усевшись по-турецки, и поднял глаза посмотреть, что же источает это свет. Оказалось, это луна, подъехавшая, как Олимпийский огонь 2000го года, на невидимых салазках прямо к распахнутому окну. Дед Рулёз возвел очи горе, простер десницу и поманил луну пальцем. Она послушно кивнула, сжалась в плотный светящийся изнутри желтый-желтый шар голландского сыра и плавно опустилась на ладонь к хитрому Деду. “Только бы не съел, проглот, - пронеслась испуганная мысль транзитом через Сашину головушку, - а то ведь грустно без луны. Хотя и вкусно, наверное. “Краденое солнце” - это я где-то уже слышал, да и месяц Чертяка какой-то уже утаскивал, хорошо, Вакула-кузнец вовремя подвернулся…”. “Не проглочу я луну, не Гаруда, небось, – улыбнулся Дед Рулёз – пусть посветит, покуда сказочка сказывается. А сказочка-то наша именно о нем, о том самом Чертяке, Великом Здрайце, что луну тогда умыкнуть хотел, да не вышло – личной силы не хватило. Вот послушался бы Дона Хуана, делал бы Тенсёгрити каждый день – оно и по-другому могло бы повернуться…”. Смайлики дыма сгрудились вокруг круга света плотным кольцом и стали корчить жуткие рожи, напоминающие о том, что Хэллоуин не за горами, зазвучала невесть откуда торжественная и мрачная музыка MOONSPELL, и Дед начал рассказ:

“Давно-давно, еще до того, как из яйца вылупился Уроборос, до того, как из яиц Нага и Нагайны приготовили лучший в Индии гоголь-моголь, до того, как Гоголь, взращенный на яичном креме, написал историю, ославившую незаслуженно не совсем БЕСтолкового чертяку, не сумевшего даже месяц надолго украсть, родился на свет мелкий Бес. Точнее, он родился во тьму, но все же озаренную неверными сполохами адского огня под сковородочкой со свежеподжаренной печенкой грешников-алкоголиков (как известно, у них от цирроза печень раздувает и она делается много больше размерами и мягче вкусом).

Унюхав печенку, новоиспеченный Бес выбрался из кочана квашеной капусты, (это Дюймовочки из бутонов вылазят, а порядочный Бес зарождается в капусте, да не в баксах зеленых, балда ты маленькая, в настоящей белокочанной капусте!), да и уминает свой родительский кочан немедля под пиво, празднуя свой первый день рождения). Силенок много-много требуется даже маленькому ребенку, а уж Бесенку-то и подавно!

Облазив ближайший круг ада, Бесик решил, что пора наружу, там светлее и напакостить возможностей куда больше. Гулял ветром в поле, пролетел все облака насквозь, проплыл пучины морей-океанов до дна самого темного, вылез на вершины самых высоких гор, продрог, да спустился на облачке, случайно зацепившемся за острый пик Коммунизма половину пути вниз, а еще половину – слаломнул по горным бурхлывым речкам, мало не свернув себе тонкую бесячью шейку…

Шли века, он развлекался, росли его притязания одновременно с ростом носа и хвоста. Росли также и свершения, однако все они так или иначе вписывалось к масштабы жизненного размаха беса категории “мелкий”. “Вот вырасту, - думал Бес, - я вам еще покажу! Вы у меня еще увидите…”. Однажды Бес заскучал. Все ему надоело. “Что бы такого сделать плохого? Молоко кому сквасить? Девку спортить? Врага народа стратить? Эх, жизнь моя - жестянка, ничего-то мне бедному, уже не хочется, ничего меня не радует. Нечем себя побаловать вовсе. Однажды ночью, в самую черную полночь, пролетал мимо окошка одного в хате симпатичной – заглянул внутрь. А там такую девочку сладкую, любо-дорого поглядеть, такую бы портить да портить, мама батогами поучает. “От чортовка, бисячье отродье, та я ж тоби зараз усю душу вытрясу да порозирву – пойдут клочки по закоулочкам! Ой, що я з тобою зараз зроблю! Ой, лышенько! Одна донька в мене – и видьма!”. А девка, уворачиваясь от осыпающихся на нее градом тумаков, только и успевает, что глазищами зелеными сверкать, да зубы крепко сжимает – и чтобы не потерять их, осчастливленной маминым тяжелым кулачком, и чтобы не нажелать чего-нито сгоряча… Бес решил вмешаться, все ж таки родичкой евонной девку назвали, отродьем, а может и впрямь, всего-то и не упомнишь, что за долгую бесячью жизнь насотворял. Нашебуршал заклинание, вовремя подсказанное услужливой бесовской памятью, почерпнутое из прочитанной в пору учебы в Бесовского Усовершенствованного Ремесла Демонской Академии (БУРДА) “Книге Небытия”, заканчивавшееся словами “…гроб господень перевернутый с блестками поперек диагонали!”, и - метель-вьюга поднялась, от земли до неба белым занавесом, толстенным одеялом легчайшего пуха сожженных на кострах инквизиции ангорских кошек. ( - За что же сжигали ангорских? - удивился Саша. - Они же белые, а сжигали черных! – В каждом черном есть частица белого, в каждом белом – черного, Пути Дамо тебе рассказал бы веков эдак семнадцать назад, а сейчас ему не до того, отошел совсем от мирских сует Бодхидхарма… В общем, вырастешь-узнаешь – хитро подмигнул Дед Рулез и продолжил повествование). А самое главное, что в этой конкретной хате внутри тоже снегопад пошел пуховый – ну как в “Солярисе” Лема (прочитал уже? Умница, сынок!) – и недоброй мамаше глазки запорошило. Бес нырнул в хату, за руку девку схватил, и с нею – через дымоход наружу. Все белым-бело кругом, а они черной купой, еще чернее ночного неба, на радость всем воронам несутся. Дымоход-то чистить надо не реже, чем в хате подметать, а в этой хате и подметалось-то дочкой и вовсе “под большое декольте”, как светские дамы того времени на приемы мылись, - под ковер с краю. Девка не из пугливых оказалась, истинно ведьмовская кровь, на радость Бесу. Очень радостно и восторженно визжала, с гиканьем и выплясыванием кренделей в воздухе, с риском вырвать маленькую, достойную панночки ручку (видно, не работящая девка была, не хозяйственная, дык может, вумная чи хитрая?) из лапки Беса и свалиться с все увеличивавшейся высоты в пуховой сугроб. Кайфово, конечно, но потом ищи ее в горе пуха, аки в стогу сена пресловутую швейную принадлежность.

Но вот они вылетели из зоны, покрытой нетрадиционными осадками, и Бес разместил девку на ветвях огромного валлина, на каких в лучших временах и местах строили целые дома и города. “Мне кажется, пора пошалить!”, – оглядев Беса с головы до кончиков копыт блестящими глазами, заявила девка. “Как зовут-то тебя, чудо природы ты пухнастое?”, - спросил Бес, намекая на застрявшие в девкиных русых косах ниже пояса остатки атмосферной ангоры. “Хавой жыды кличуть, а ляхи – Эвой! Поди ж разбери ту чортову библию, як воно насправди лунае!”. Бес аж просиял от такого эпитета к нелюбимой им не-святыне, как начищенный медный грошик, и окончательно уверился в том, что день задался. Девка – что надо! Портить, решил, не буду, такую лучше в помощницы. Ой, хороша собой, все-таки, ой, на диво хороша… За такую внешность еще пару веков тому на костер без разговоров, куда там - с кляпом во рту – чтоб не сказала чего, у них, русоволосых зеленоглазок, слово тяжелое, что твоя наковальня, правильно боялись церковники да прихлебатели ихние… (“Ах какая женщина, – захлебнулся слюнями Сашка, – мне б такую!”).

“Ну ничо, – утешил Еву Бес, а Сашу – Дед Рулез, – не грусти, хоть не Ангелой мама нарекла, и за то спасибо. Вот я тя кошкой оборачиваться научу – какой захош, хоч черной, хоч красной, станешь известна, как гроза лесов Злобная Кошка!”. “Та я ж не злобная, я веселая! Домовылыся, обманешь – укушу! Буду Красной Безумной Кошкой, буду устраивать деревням вечный март и вечную Масленицу!”.

“Добре, сонечко, а счас полетели в село ближайшее – устроим им Бесо-Кошачий праздник”, – ухмыльнулся Бес и потер лапки в предвкушении, расплываясь в истинно Чеширской улыбке.

И они полетели. Причем, вначале Бес тащил Еву за собой, как багги-серф за кайтом, биш аки тележку за полетухой бумажной. Однако вскорости Ева сама грокнула полет, аки Майкл Валентин Смит (не путать с Майклом - отмытым добела), и скользила по небу, отталкиваясь ногами попеременно, как ты на роликах катаешься по намыленному асфальту. (Ты его не мылишь? Вакс в фирменном магазине покупаешь? Ет зря, мыло “Сэйфгард” куда дешевле, доступнее и дезинфицирует ободранную об асфальт кожу при падениях, поверь моему жизненному опыту – ухмыльнулся дед и даже, казалось, помолодел веков на дюжину).

Прилетели они к селу, а там в храме как раз праздничная служба идет – всенощная. В самом-то храме народу полно, а на заднем дворе еще толпа приезжих священников, в гости по случаю праздника пожаловавших, и прочих духовных лиц, дьячков там да служек разных, травит анекдоты да куличи жрет, не стесняясь. Никто посторонний во внутренний двор и не зайдет, а меж своими что толку упражняться в благочестии? А наши-то герои, оне по воздуху прилетели, им с высоты все видать. Бес возликовал. Знал он одно заклинание могущественное, выколдовать которое можно было только при соблюдении кучи условий: и чтобы Пасха была, и чтобы крест на колокольне покосился, чтобы одно из присутствующих духовных лиц в этот день съело не менее трех яиц, окрашенных в разные цвета, чтобы жене местного священника в эту ночь петух жареный приснился, да не клюнул, чтобы дите-трехлетка чужую женщину мамой назвало (мыслимое ли дело?).

И надо же, как все одно к одному сложилось: яйца цветные жрали тут же, все присутствующие, и куда поболе положенных для справности заклинания трех штук на душу, крест покосился еще прошлой осенью, торча с тех пор, аки флюгер пострадавший в бурю, да так и не был водворен в первоначальное гордое положение, с хворой и оттого спящей дома женой попа местного изящнейшая комбинация была проведена: Бес поймал петуха, взглядом испугал до смерти от инфаркта, не прикасаясь и пальцем, силою одного лишь колдовства ощипал и зажарил, и, заставляя жареную птицу держаться на уровне распахнутого оконца в дом хворой, в лучших традициях недирективного эриксоновского гипноза навел морок на хозяйку, да такой, что спящая слюнями залила всю подушку, сон ей, что было очевидно по счастливому выражению пухлощекого лица, снился самый что ни на есть добрый, и о том, куда ее ентот самый петух мог бы клюнуть при ином повороте дела, и мысли не возникало у безмятежно храпящей.

А с дитем и того проще вышло: Ева проявила недюжинные способности воспитателя-педагога, невесть где стянувши прекрасного мальчонку, чья мамаша, похоже, невеликого числа лет от роду, зазевалась десь у церкви, радуясь, что дитенок хоть на какое-то время исчез с ее уставших рук. Оказалось, мальчишка вообще тормозной, как сотый пентиум с восемью метрами оперативки, и даже слова “мама” он еще в жизни не сказал. Однако Ева раскрутила мальца не на шутку – и через полчаса он уже не просто называл ее мамой, но и лез под сорочинку, к груди – поди пойми, то ли есть хотел, да помнил, где еда должна у мамы водиться, то ли подрастила его Ева на диво за эти минуты, проведенные вместе…

И, когда Бес услышал заветное слово из уст немовлятка, он раздулся от предвкушения невиданного доселе зрелища и непойманного по сю пору кайфа, как капюшон очковой кобры, и произнес то самое заклинание колдовское, что являлось квинтэссенцией черной мессы над сборником лучших экзорцизмов, изгоняя заместо нечистой силы всю духовную братию, без разбору, кто тут епископ, кто служка мелкий, а кто - вовсе Пушкинский поп-расстрига: “Присноблаженных душу и непорочных бабушку святых перекошенных отец гнойных наших помойных Сергия и Германа, валаамских чудотворцев, мутный глаз и сибирской каторги царствующий дом вдоль и поперёк с присвистом через семь гробов пророка Магомета в метацентрическую высоту, и с перевёртом в перехлёст из поворота в перекос, и через клюз обратно в центр мирового равновесия, и задом девы Марии в бракоразводные электроды”.

Ой, что тут началось! Полный Рагнарёк! Пережившие это достославное событие селяне обогатят украинский фольклор песенкой “Нам не страшен Страшный Суд, Страшный Суд, Страшный Суд…” и поговоркой-пояснением такой жизненной позиции “Армагеддон был вчера”. Икона местной Божьей Матери обиделась на Бесовские хулительные речи, и - дегтем из правого глаза, горилкой из левого, заплакала, вместо хрустально-чистых слез, привычно добываемых на Пасху общими молитвами прихожан, а из ланит ейных полезли волоса курчавы, усиливая поток нечистых слез. Из ниоткуда возникшим вихрем вырвало врата церкви и оттуда вынесло весь присутствовавший люд. Небо раскололось пополам, нижним и верхним веками разойдясь вокруг огромного глазного яблока, не понять, то ли Вий пожаловал в небесное воинство, то ли Саурон и сюда ужо добрался. И горе тем, кто вознес очи горе в этот миг! Какие попадали замертво, какие в соляные столбы пообращались, какие в камни, валуны да статуи, а особо дивные молодицы – в каменные цветки малахитовые да вазы янтарные. Температурка упала до -451° по… Цельсию! Фаренгейту с Бредбери такое и не снилось!!! Прошлогоднего снегу навалило за всех жадин, у которых зимой его было не допроситься. Стадо слонов пробежало на север, как по велению торчащего панка, стадо северных оленей – на юг, а ежики организовали дансинг прямо на главной площади села Флюгера сорвались с насестов, обернулись дикими гусями-лебедями, и под началом с неба свалившегося глупого пучка перьев, который, расправив крылья, оказался Аккой Кнебекайсе, в девичестве - Серой Шейкой, улетели в Лапландию. А за ними увязалась деревенская дура ворона – она же птица смелая, она же птица волевая.…

Дома вокруг площади приобрели благородные очертания среднего арифметического между Парфеноном и Колизеем, а местность в целом – ландшафт полигона под Соловцом, где проходили испытания последнего кадавра профессора Выбегалло.

Всласть навеселившись, Бес и Ева решили, что пора завязывать с развлекушками на сегодня, спели на два голоса восстановительное заклятье, от которого все павшие храбро или же бесславно, ожили и занялись немедленно восстановлением разрушений, девушкам же, каменными цветами и янтарными вазами бывшим, в подарок на память об этой дивной истории, кому – колечко алатырное осталось, кому – серьги или брошь малахитовые, Медной Горы Хозяйкой отдарованные по такому случаю.

Взявшись за руки, Ева и Бес улетели прочь, навстречу новым приключениям и проказам – и с тех пор Бесу не бывало скучно еще долгие-долгие десятилетия…

- А что же с ними стало дальше? – спросил Сашенька Деда Рулёза.

- А девка Евка в ученицах осталась, пока самого Беса не переплюнула и не стала провидной видьмой, достойной дочерью неньки-Украины и не осела в Малороссии, покидая ее ежегодно на традиционный слет на Лысой Горе в Вальпургиеву ночь и еще пару общественных праздников. Зато в ночь на Ивана Купала неизменно чтит своим присутствием эзотерическую тусовку Чкаловского пляжа в Одессе. На сегодня она бандерша одесских катал, кидал и Локапал, у ней особняк на Французском бульваре, собственная конюшня на Большом Фонтане – деревенская любовь к лошадям никак не прошла даже по утечке такого количества воды из Белого Нила и Желтой Хуанхэ, вместе взятых, а еще – питомник выведенной лично ею (не без колдовства, без малейших сомнений на сий счет лучших экспертов Международной Фелинологической Федерации) редчайшей породы красных кошек, отличающихся неизменно зелеными глазами и веселым нравом, но воистину безумными повадками…

- А Бес сейчас где? - спросил Саша.

- А кто знает, где его черти носят? – пожал плечам дед. – вот, приятель один мой, говорит, “Бесы в душе моей, Бесыыы…”. Один из них, может, и наш знакомец. А может, и в твоей душе сейчас какой - никакой бес угнездиться пытается. Уж лучше пусть какой, чем никакой. Это совсем не страшно, когда бес заводится. Главное, утренним колоколом не дразнить. И не пугать с утра, а то проснется и убежит, оставив постель незаправленной – потом лечить долго будут у добрых дядей и тетей в доме с Ангелом. Но вообще, с бесом в душе забавно. Хочешь, позовем тебе личного беса?

- Нееее-а, - протянул Саша, - я, когда вырасту, сам Бесом стану. И найду свою Эву. Моя – она помоложе той, легендарной, должна быть. Да еще не такая прославленная, успеется ей. Да, кстати, Дед Рулёз, а ведь Эва Бесова, может, и есть – та самая Эва, которую ты ищешь?

- ВАУ!!!!!! – выдохнуд Дед, - сколько веков знаком, сколько ихору вместе выпито, манны небесной съедено… и не знал, не гадал! Спасибо тебе, Сашка, не забуду твоей подсказки, век воли не видать! Ну усе, бувай, дружище, я полетел к Эве – а ты звони, не забывай, я живу вот на той вечерней звезде, что висит на самом краю двускатной крыши дома на краю города… видишь?

Саша подтвердил, что видит небольшую красноватую звездочку, на которой живет ФорЭва, помахал выпорхнувшему в окошко, аки бабочка, Деду Рулезу кухонным полотенцем вслед, взял свой апельсин и пошел в спальню, где залез под одеяло, и принялся, грызя неочищенный цитрус, грезить о встрече со своей Прекрасной Евой в свой час.

Спасибо тем патриархам литературы, с чьими героями или сюжетами я так вольно обошлась :-) :

  Максу Фраю, сэру,
  Роджеру Желязны,
  Джону Рональду Руэлу Толкиену,
  Николаю Васильевичу Гоголю,
  Генри Лайону Олди,
  Карлосу Кастанеде,
  Редьярду Киплингу,
  Гансу Христиану Андерсену,
  Льюису Кэроллу,
  Роберту Хайнлайну,
  Михаилу Успенскому,
  Вадиму Самойлову,
  Сельме Лагерлеф,
  Аркадию и Борису Стругацким,
  Маргарет Уэйс и Трейси Хикмен,
  Петру Бажову,
  Маргарите Пушкиной-Линн,
  И всем остальным, аллюзии на чьи произведения явно или смутно прослеживаются в этой рассказке!

начало :: рассказы