Жила была девочка. Как ее звали, никто и не помнил, потому что с детства носила она прозвище Пупс за круглое розовое бездумное личико. Ну, потом, годам к 14-ти, личико вытянулось и, справедливости ради сказать, даже поумнело несколько, но все уже привыкли называть ее Пупсом, даже родители и школьные учителя. Так вот, особых способностей от нее не ждали, в школе – лишь бы форма хорошо сидела, да девочка молчала, подперев кулачком изящную головку и лишь бы ее не обезображенное звериной печатью интеллекта личико не хмурилось от натуги, а то ведь и морщины заработать недолго. Кому нужна морщина на хорошеньком лобике девочки средних способностей? А думать и так умников вокруг полно, шума от них и хлопот немеряно, а толку – чуть. А на Пупса – так хоть посмотреть приятно…

И Пупс послушно ходила на уроки, послушно созерцала происходящее на уроках, сохраняя вид полного отсутствия любых забот и эмоциональной отрешенности от всех проблем галактического масштаба. Окружающие берегли девственно-заповедную территорию ее чувств и не загружали Пупса темами для размышлений.

Дома, в огромной шестикомнатной квартире, расположенной в новом районе, кроме нее, обитали родители не слишком старых лет и удав Карлетон. Который был животным (в полном смысле) редкой солидности и непоколебимого спокойствия. Поскольку дом был кирпичным, стены – толстыми, комнаты – большими, удав двигался грациозно, но медленно, а родители еще и работали временами, то встречались обитатели дома редко и не надоедали друг другу.

Вернувшись из школы, Пупс до заката успевала сделать уроки и посмотреть очередную серию бесконечной мыльной оперы, или почитать дамский романчик.

Но, когда за окном гасла назойливая лампочка и мир приобретал загадочные серые оттенки, Пупс начинала неуловимо меняться… Ее лицо несколько вытягивалось, прищур глаз становился рысьим, пластика – хищной, а выражение лица – ехидно – насмешливым.

Родители выключали телевизор и спустя какое-то время успокаивались, затихали, выключались для обретения ночью недолгого спокойствия, приносящего силы для борьбы с новым днем в этом мире.

А Пупс окончательно исчезала, и на месте дневной сладкой девочки с плавными движениями появлялся подросток с ломаным ритмом в голове и драйве.

По всему району ходили слухи о Сумасшедшей Роллерше. Все школы на переменах гудели историями о Crazy. Она была героиней, культовой личностью города, объектом поклонения. О ней спорили, до хрипа, азартно, чуть не до драк, держа сигарету или бутылку пива в руке, сидя на подоконнике школьного коридора, выйдя подышать между жаркими танцами местной дискотеки, по местной подростковой радиостанции зачитывали письма ее фанов, собиравших легедны и слухи о ней, как драгоценности. Она катается на Саломонах. Да нет же, у нее Рочес. Какие Рочес, ребята, какие Рочес? У нее Роллер Блэйды! Ни фига, Рочес! Нет, не может быть, Рочес не делает классных Агрессивов, только Фитнесса. А кто сказал, что у нее Фитнесс? Нет, конечно, Агрессив, видели бы вы ее безумные прыжки, язык бы не повернулся сказать, что Фитнесс. Как это не Фитнесс, на Агрессивах хрен такую скорость разовьешь, за ней однажды ночью джип ГАИшников гнался, так она их уделала. Ага, конечно, видел бы ты, что она на рампе вытворяла…Нет, не Рочес, она бы этой галимой Италии не доверилась. И знаете, у нее не было ни одной травмы. Вааще ни одной…

Да, Crazy действительно была живой легендой, идеалом всех инлайн-скейтеров города. Но честолюбие было ей чуждо. Она никогда не появлялась на соревнованиях, хотя фаны ждали ее, как чуда, каждый раз надеясь, что вот-вот из-за угла покажется угловатая фигура с рюкзаком за плечами, стремительно и бесшумно приближающаяся к месту тусовки… Нет, Crazy не бывала на тусовках. А скоростью действительно отличалась фантастической, она внезапно нагоняла любителей поздних роликовых прогулок, притормаживала, перекидывалась несколькими фразами с обалдевшими от счастья парнями, проходилась мельком ехидно по их технике и трюкам… и исчезала в один момент. Вжик – и нету, только рюкзак с нашитым металлическим факом отсветом в глаза блеснет. Ее никогда ни с кем не путали, никогда никто не был озадачен вопросом, что же это за девчонка так его опустила. Потому что о ней слышали действительно все, кто знал слово “ролики”, только повидавших ее счастливцев было немного и услышать от нее хоть слово, а то и увидеть в ночи промелькнувший неясный силуэт считалось большой удачей и расценивалось как знак того, что этот везунчик достигнет успехов в инлайн-скейтинге.

Район спал, а Crazy каталась. Каждую ночь она сперва тихо шуршала колесами по асфальту проезжей части, потом находила очередную перилину или скамейку и отрабатывала трюки, потом ее тянуло повеселиться и она пару часов громыхала по асфальту немыслимыми прыжками с разных объектов, никогда не падая… Будила людей целыми домами, более того – кварталами, шокировала подвыпившие компании, возвращавшиеся под утро домой, потом гонялась за автомобилями. Цеплялась к заднему бамперу машины. Собачилась с водителем, если он пытался возражать. А если он останавливался и выходил, чтобы наказать наглую девчонку, она показывала ему фак длинным тонким пальчиком и в секунду испарялась, оставляя этого умника крутить головой в недоумении.

Crazy была легендой подростков города, а легедной предыдущих поколений была Mad. Mad была сумасшедшей байкершей. И в то самое время, когда Crazy шуршала роликами по асфальту, Mad перемещалась на Харлее с совершенно невозможными скоростью и звуком по территории несколько превышаюей размеры города. Опять же, предпочитая будить ранним утром спящие индустриальные районы, но не брезгуя в дни народных празднеств проехать “с понтом” по центру, медленно-медленно, улыбаясь восторженным людям из-под шлема и маша им рукой. Косуха обтягивала ее точеный торс, а над задним колесом красовалась позаимствованная у петлюровцев надпись “Хуй догонишь”. О Mad говорили, что ей немного за тридцатник и она невероятно хороша собой. Очевидно, она была очень небедна, ибо ее Харлей, сам по себе идеальная машина, был оснащен роскошной стереосистемой, распространяющий леденящие кровь звуки тяжелой музыки на несколько километров трассы назад. Ее силуэт, затянутый в кожу, волновал умы рокеров богемы, автомотолюбителей и даже промоутеров манекенщиц. О ее личной жизни ходило не меньше слухов, чем о занятиях в дневное время и положении в обществе. Говорили, это светская львица, жена одного из иностранных дипломатов, да нет же, спорили, это наша, в доску русская баба, ага, перебивали, а где наша взяла бы такой Харлей? То-то же, да ладно вам, она бандерша одесских кидал. Нет, она контролирует бандюг, а ее рейды по центру в праздники – это демонстрация горожанам своей личной защиты… Да что вы все, в самом деле, ни фига, самая обычная содержанка, правда с вывихом в мозгах, а байк ей любовник подарил, красивая же баба…

Mad была образцом для Crazy, примером для подражания, эталоном в некотором смысле. Crazy не то чтобы стремилась ее разыскать и познакомиться. Просто Crazy казалось, что, когда время придет, они встретятся. Так или иначе. И поэтому ей, Crazy, не нужно гнать картину, а стоит довести свое мастерство до совершенства, а тогда будет чем похвастаться при встрече. Соревнования между ними исключено, поскольку принципиально разные весовые категории. И Crazy может быть объектом фанатичного поклонения все подростков города, но на электорат Mad ей покушаться нечего. Не светит. Она, впрочем, и не стремится.

Но желание догнать все равно оставалось, и Crazy, гуляя по центру в дни массовых торжеств, вместе со всеми затаивала дыхание, любуясь показавшейся вдалеке байкершей в седле огромной мощной твари (ибо Харлей тоже казался живым).

А что по ее поводу думала Mad, мы не знаем. Наверняка можно сказать только то, что Mad слышала о ней, потому что все райдеры, независимо от размера их колес, друг про друга знают хотя бы самые общие сведения. Хотя бы на уровне просто уверенности в существовании друг друга.

День, а точнее, ночь торжества, настала. О назначенной дате все роллеры, скейтеры, маунтенбайкеры и прочая экстремальная молодежь узнала со скоростью лесного пожара. Огромная толпа ее собралась под Пересыпьским мостом, подростки облепили железнодорожную насыпь вплоть до морвокзала, те, кто приехал позже, вынуждены были довольствоваться видом с колоннады и крыши Воронцовского дворца.

Crazy летала над рампой. Тысячи глаз следили за ее безумными прыжками. Не дыша, завороженно, как бандар-логи не могли оторвать взгляда от танца Каа. И, наконец, последний прыжок с многократным переворотом в воздухе, и – Crazy уже перемахнула через забор неоконченной стройки последнего участка портовой эстакады… Выехала на недостроенный мост и помчалась. Местами покрытие моста отсутствовало, но Crazy шла “по воде аки посуху”, не зря же она наездила столько по перилам да трубам – бордюры, ограничивавшие проезжую часть эстакады, были ничем не хуже.

Глаза, глаза, восхищенные глаза, ни на секунду не отрывающиеся, забывающие моргать, привязывали Crazy невидимыми нитями к незавершенным конструкциям моста, удержаться на которых, выжить, простому смертному было невозможно. А Crazy упрямо скользила вперед и обладатели глаз забывали дышать…

Момент истины. Crazy снова на цельном полотне, она въезжает на территорию морвокзала и постепенно снижает скорость, демонстрируя разные красивые пробежечки на вновь целом и гладком асфальте моста. И к моменту ее прибытия на морвокзал, ночь с невероятным шумом выплевывает разъяренный Харлей, который останавливается, как об стенку, в нескольких метрах от Crazy. Mad некоторое время молча, изучающе взирает на девчонку, только что выкупавшуюся в водопаде адреналина, славы и безумного героизма. Потом покидает седло, подходит к Crazy и снимает шлем. Длинные волосы рассыпаются по плечам, обрамляя красивое лицо. Mad бросает шлем на землю, и обеими руками берет за руки Crazy. “Молодец, девочка!” – произносит она мелодично…

“Мама…” – шепчет растерявшаяся вконец Пупс, в секунды приобретая привычно-глуповатый вид…

Они покидают морвокзал рука об руку, пешком, оставив байк, шлем, ролики и рюкзак… незримая толпа рукоплещет в бурном восторге. Финал в лучших традициях бразильского сериала :-) .

“Скажи, ма, а что ночами делает наш папа?”

начало :: рассказы